МОЙ КАЛЕНДАРЬ

Простой и понятый. Не только по месяцам, а и по сезонам. Потому, что для кого-то просто времена года и отражающиеся в сознании изменения за оконной рамой в сочетании с температурными изменениями, а для миллионов людей по всей стране иначе. Иначе, потому что весна не просто климатический порог перехода от зимы к лету, а потому, что в конце апреля на десять дней откроется весенняя на вальдшнепа и селезня. И осень начнётся намного раньше календарной. С конца июля. С открытием охоты на дупеля. Первые выстрелы, как Новогодние салюты, прозвучат торжественно и громко закупорят уши, отвыкшие от таких сотрясений. Они радостные и торжественные.

В конце лета вместе с природой, календарные числа подсказывают, что пора и за лицензией в охотничье хозяйство. Одноэтажное здание прошлого века, провалившееся в землю на полметра в культурных слоях провинциального города. Половая доска, крашенная в том же веке в масляный терракот истёртая по середине и вполне живая вдоль стен. Крохотная комнатка, размером с кухню в «хрущёвке», в которую втиснули два стола и два навесных шкафа по стенам, с архивом в виде персональных карточек, жёлтых и засаленных по углам, свёрнутых, как провинившиеся уши дворняжки. Кажется, что время в этих комнатах давно остановилось. И две женщины, ведущие строгий учёт, принимающие взносы приросли к своим вытертым стульям. Трудно представить их жизнь за порогом этого здания. Наверное, живут, как все. Теми же заботами, но тяжело опустившись на свои рабочие места, преображаются до неузнаваемости. В каждом движении. Во взгляде. В молчаливых паузах… Во всём важность и отсутствие малейшей доброжелательности. Я захожу в эту комнатку с чувством непонятной вины. Хочется покорно молчать и подчиняться. Оставив свою подпись на заполненных бумагах, ухожу с облегчением. В руках лицензия на добычу и ощущение сданного зачёта перед экзаменом. Собака, спавшая на заднем сиденье размером с диван, радуется моему появлению, словно меня не было несколько дней.  Она, так же хорошо, знает время завтраков и ужинов, как и наступления сезонов его охот. Возможно, что он, как перелётная птица, по световому дню отсчитывает, когда пришло время. Появляется в его поведении заметная обеспокоенность. И во взгляде вопросительная надежда. Хвост его, как метроном, отбивает 64 доли, стоит мне засобираться, хоть куда. А, уж, если я поднимаюсь в свой кабинет, так он, стараясь меньше цокать когтями по деревянным полам, неслышно находит меня и ложиться, как бы невзначай у двери и притворившись спящим, подсматривает за мной. Он знает, какое оружие я достану из сейфа. Если карабин, то останется дома. Вот, если ружьё, то его надежды выдаст всё тот же предательский хвост. Он даже одежду различает охотничью от остальной. И среди охотничьей ту, в которой мы ходим по полям. Мудрость взрослого пса, приобретённая с годами. Двенадцать лет жизни под одной крышей. Сон в тёплом спальнике под боком у хозяина на Шатурских болотах, в сырые холодные ночи и мои ответные чувства. Они тянуться вместе с нашими приключениями. Множество историй, хранящиеся в собачьей голове от одного предчувствия наступающего сезона бодрят взрослого пса.

После многих лет, как увлёкся охотой, заметил, что жить стал своим, охотничьим календарём. Времена года поделились на сезоны. Открытия и закрытия. Месяцы покоя.  Давно равнодушен к лету. Оно редко такое, как в детстве. Время всяких забот отложенных и невыполнимых в другие месяцы. Мимолётное и очень обманчивое.  Не успеешь привыкнуть к его расслабляющему теплу, как холодные вечера и тонкий стеклянный ледок хрустит по утрам под сапогами. И это, так же неожиданно, как открыть глаза в летящем поезде и увидеть новый обелённый снегом пейзаж. 

Так получилось, что мы, заводя собак, решили остановиться в своём выборе на сторожевой и охотничьей. В нашем доме появились два щенка. Немецкая овчарка и немецкая легавая. Отдавая дань месту их выведения, я предложил разбить на двоих имя великого оружейного мастера, — Августа Франкотта. По причине, которой уже не вспомнить, овчарка была назван Франкоттом, а легавый щенок Августом. И думать не думали, раздавая клички, что попали в цель, стреляя наугад. Август совпал с кличкой охотничьей и определил его прямое назначение. Ему и знать, не знать, что с его позывными совпадает наступление месяца охот.  

Куропатка, утка, дупель, тетерев, вальдшнеп. Это всё его. Хранит он в своей голове их запахи и, кажется мне, что тихо мечтает, когда наступит время и хозяин, закинув ружьё за спину, строго скомандует, — «Рядом». Тогда внезапная радость лишит пса всякого послушания и он, громко ругаясь и, скуля, переходя на утробные басы, нервно забегает кругами по двору, не то, чтобы, размяться, а скорее от счастливой невоздержанности и переполняющей собачье сознание, счастья. Именно счастья. Потому, как это узнаваемо знаем и мы, лишь с одной разницей, что чаще всего, умеем сдержать в себе это чувство непонятно для чего. Порой меня это раздражает и даже злит, но вскоре я стыжусь себя и позволяю ему выпустить свою радость на волю так, как он умеет это делать. Он сразу же узнаёт старые места, на которых мы охотились прошлые годы. Выпрыгнув из машины, нетерпеливо ждёт, раздвинув мокрые ноздри, когда я заряжусь. Внутреннее напряжение невозможно скрыть. Только шёпотом, стараясь тем самым дать спокойствия — «вперёд».  Начинает, по началу сумбурно работать. Куда-то убегать, чем снова злит меня. Тогда приходится быть строгим. Но, сбросив первые наплывы накопленной в безделии энергии, он успокаивается. Вспомнив, как надо работать, начинает вникать во множество запахов. Пропускать не нужные. Сосредоточиться и идти по следу.  Долго ждал и дождался. И, хотя, лет то ему не мало, а всё ведёт себя, как щенок на первом поле. Годы не принесли ему должной степенности. Не научился он экономить силы, не сумевший к этому привыкнуть, я снова злюсь и ругаюсь на него. Но, какой от этого толк? И тут уж приходится бежать на перегонки к подбитой добыче, если видишь, куда упала сбитая птица.  А нет, — так уж принесёт, что принесёт.

Время летит быстро, набирая скорость. Одна за другой открываются охоты. Дупель. Но его ещё поискать в наших местах. Хотя, когда-то было много.  За ним куропатка. Её много. Большие стаи сбившихся к зиме птиц, крутятся вокруг деревни по выкошенным полям. Со временем стали они, как домашние. Часто залетают к лошадям на леваду покормиться снежной зимой мы сыпем зерно на вытоптанные копытами тропы. Как курам на дворе. Но пёс просится, и я позволяю себе стрельнуть парочку. Ощипав птицу за двором, отдаю хозяйке. Она шелестит страницами старой книги с вытертым переплётом и жёлтыми от времени страницами. Е. МОЛОХОВЕЦ «ПОДАРОКЪ МОЛОДЫМЪХОЗЯЙКАМЪ» С. ПЕТЕРБУРГ 1875 г.  После недолгих сомнений на кухне начинается готовка. После бесконечных ожиданий в полудрёме, слышу торжественное:

— «Куропатка, фаршированная жаренным луком и телячьим фаршем с булкой, вымоченной в молоке».

Простая прогулка превращается для всех в праздник с необычным ужином. Чтобы оставить в покое «домашних» куропаток, не ленимся и ездим в пойма Оки, где она кормится на выкошенных зерновых полях. Здесь птица разная. Попадаются коростели, перепёлки и, отъевшиеся куропатки. Их подъёмы шумные и недовольные. С квохтаньем.

— Извините за беспокойство, — шепчу себе под нос, делая выстрел. Подружейный пёс, не приученный ждать команды, уже летит подбирать, как ему кажется, свою добычу. Иногда, она и вправду его, если дробь лишь слегка подранила плохим выстрелом. Тогда он сам взлетает над землёй, лишь бы не упустить подранка.

Присев ненадолго на чём попало, понимаю, что в ногах усталость такая, что хочется лечь, задрав ноги к лениво плывущим, на фоне синего неба, облакам. Растянувшись на разогретой солнцем земле, предаюсь той же ленивой неге. Умотанная собака, устроившись рядом, тяжёлым и частым дыханием, не скрывает своей усталости. Розовый язык, увеличившись в размерах вываливается из пасти. Он хочет пить. Надо идти к машине. Напоить его и домой.

Середина августа. Или, как говорят, охотники, — вторая суббота месяца. Какое число выпадет, не важно. Но в Подмосковье, в дополнение к открытым, разрешается охота на водоплавающую дичь. В оружейных магазинах толкотня. Патроны коробками разбираются, как свежие пирожки. На лицах торжественная озабоченность.

По давней традиции, на открытие собираемся мы со старыми знакомыми на Шатурских болтах. Это особенное место.   

Когда я попал в эти места в первый раз, был поражён обилию птицы. Спустя годы моё впечатление не поменялось. Изменилась численность жадных до стрельбы и совсем не охотничье настроение в дни открытия. Но, на собачье настроение это не влияет. Напротив, — задорит идущей волнами канонадой стрельбы, и без того возбуждённое сознание. К болотным ароматам подмешивается сладковатый запах пороха.

Мы долго едем туда.  Чем дольше дорога, тем больше серьёзности и в собачьем взгляде. Проехав Шатуру, я сбавляю скорость и приоткрываю окна. В салон врываются ароматы болотной фауны. Они богаты различными нотами и звучат громко, как вступительный аккорд, исполненный духовым оркестром. Мост через озёра. Св. Белое и Св. Чёрное. Следом болота. Барачный посёлок Керва, который, похож на похмельный от названия до обитателей. Про себя я называю его «Стерва». Бараки и покосившиеся сараи. Всё плачевно. Когда-то здесь шла работа. Копали торф. По узкоколейкам свозили на знаменитую Шатурскую ГРЭС. Торф заменили на газ. Рельсы сдали в металлолом.  От былой жизни остались красивые названия.  Белая Грива. Чёрная Грива. Откуда взялись в этих местах такие названия деревень не понятно. Бескрайние, как тундра, болота на местах добычи торфа. Любая возвышенность, — уже грива. Проще некуда.

 Построенная предприимчивыми немцами электростанция перешла в собственность страны. Великий план ГОЭЛРО, который изучали в школе, а теперь без подсказки и расшифровать не смог эту абревиатуру. Запустение и скука. Однако на болотах, оживающих с открытием охоты, довольно многолюдно и, иногда, до неприличия весело.

Всё начинается затемно.  Выстрелы будят не столько меня, сколько Августа. Он весь в движении, даже, когда лежит рядом в спальнике. Сырость и тяжёлый запах тины вперемежку с торфяным. Сумеречная, почти похмельная, жизнь приходит в громкое движение. Пора вставать. Как бы не хотелось оставаться в этом душном, палаточном тепле, а приходится, чтобы не прийти к общему столу с пустыми руками.

Наверное, для любителей утиной охоты, во всех уголках нашей страны, найдутся места, где есть такие. Добычливая, или нет, но всегда она заканчивается празднично. Приготовлением вкуснейшего блюда. По сути одного и того же, но с некоторыми тонкостями в добавках и разницей в названиях. Большой казан на огне и много поваров. Каждый знающий, что делать, но без лишних споров уступающий во мнении стоящему у казана с половником.

Собаки терпеливо лежат в ногах у хозяев. Они знают, что такой праздник не пройдёт мимо. На охоте все равны.

Несколько дней кормления комаров и непрерывной стрельбы утомляют нас обоих. Обратную дорогу я уже не вижу нетерпеливо озирающейся по сторонам морды. Он спит, как говорится, «без задних лап». От собачьей шкуры исходит надоевший запах тины и грязной шести. Хочется скорее домой. В душ и пообедав домашней едой, завалиться в чистую постель.

Несмотря на относительную близость к столице, рядом с домом нашёл я несколько мест, где можно поохотиться на утку не уезжая далеко.   Есть у леса место, где ручей, перегороженный бобровыми плотинами, расширился до небольших плёсов, поросших камышом. Там к вечеру садятся кряковые. Ближе к сумеркам с полей возвращается на тихое журчанье воды. Здесь, в низине, можно и пролётного дупеля застать. Утка гнездится каждый год. Порой высиживая по два выводка в тёплое лето. Птенцы растут быстро, догоняя в размерах своих родителей.

Нашёл места, где можно встретить вальдшнепа. Не сказать, что высыпки, однако всякий раз поднимаем там пару-тройку птиц. Когда попадаю, а когда и мажу. Тогда пёс мой, с большой досадой в голосе, кружит вокруг места, где они кормились, и не может поверить, что выстрел был пустой. Хозяин промахнулся! Приходится теперь и самому извиняться и оправдываться. Он прощает и, снова уходит в сухие травы.

Тетерев перешёл в разряд близкий к «Краснокнижному». Потому и стрелять такую птицу не хочется. Попадается иногда в поймах за Окой. Собака с азартом встаёт на его наброды, жадно всасывая воздушные струи сквозь воспалённые ноздри. В азарте, делая стойку, он, почему-то подгибает не переднюю лапу, а заднюю. По такой позе я понимаю, что нанюхал он крупную добычу. Всё же эту птицу я отпускаю. И, снова пёс мой не верит такой неудаче. Пробует бежать. Почти взлетает над высокой травой, а я строго отзываю, не позволяя самовольничать.

Вот и октябрь слетел высохшим листом с озябших от первых заморозков деревьев. Прохладная свежесть и дни, один короче другого.  Находившись по вальдшнепу, по дороге к дому, оставляю я машину у леса и, перезарядившись семёркой ухожу по заросшим тропам на примеченные с прошлого года места, поманить рябчика. Собака, без задних лап, больше не спорит и не просится в компанию. Удобно устроившись на мягких диванах, спокойно позволяет оставить себя в машине. Я теряюсь в чаще в надежде подманить или встретить рябчика.

И снова вторая суббота октября… В почтовых переписках появляются старые знакомые. Охотники по-крупному зверю.  Кабан стал редким из-за, откуда не возьмись, прилетевшей африканской болезни. Можно и на лося съездить, но стрелять его не хочется. Есть в нём какая-то домашняя доверчивость и наивность, когда, пренебрегая человеческим присутствием в лесу, вдруг, опомнившись, полагаясь на свои скаковые ноги, махом, напролом, несётся в ужасе, не замечая расставленных на пути к спасению стрелков. И, в потухающем его взгляде, после смертельного ранения вдруг отступает этот страх. Появляется равнодушие к обступившим его людям. Только затихающая боль и уходящее тепло, которое красными струями заливает влажную листву. С ней и пропадающая безвозвратно, недолга жизнь.

Но от чего-то еду…Наверное, чтобы моя кровь не застаивалась в, уже не молодом, теле.

Встретиться со старыми знакомыми. Ощутить забытую, валящую с ног усталость охотника, который провёл весь день в лесу в выслеживании добычи. Эта усталость особенная. Она легко проходит, стоит только оказаться у костра и, как заворожённый заглядеться на разгорающийся огонь. Ночная влага несёт с собой множество осенних ароматов. В них уже нет летней сладости цветения. Недавняя жизнь отходит и тёплая зелень, к которой очень быстро привыкаешь, сменяется множеством желтых и коричневых оттенков. Да и их скоро накроет снегом. В белизне появится и торжественная праздничность и холодная скука на долгие месяцы.   

Шкворчит и дымится на раскалённом чугуне, отдавая густой пар, тёмное мясо. И в сумраке ночи видна лишь рука нашего повара с большой деревянной ложкой, выкручивающей в пару над сковородой. Он знает своё дело. Во всём простая, неоспоримая уверенность, которая передаётся усталым и оголодавшим охотникам. Они, умеющие ждать, вдыхают, как загонные псы, дым, костра с ароматом готовящегося мяса. Аромат этот меняется с каждым помешиванием и из сырого приближается к съедобному.

Хочется, чего покрепче. Чтобы обожгло и взбодрило в ожидании горячей еды. На закуску сгодится обычный, солёный огурец или щепотка хрустящей, квашенной капусты. Можно и тонкую полоску домашнего сала с чесночком на ломтике пахучего чёрного домашнего хлеба, который в лесной темноте пахнет по-особенному.  Заглушив внезапно проснувшееся чувство голода, усесться на раскладном стуле поближе к огню любуясь огнём, который, в лесной темноте, завораживает своей игрой. Игрой своей он заставляет думать только о нём. Бороться с этим и бесполезно и не хочется. В голове становится ясно и просто.  Жадные языки пламени с треском глотают сухой хворост вылизывают большую чугунную сковороду и, почти топят её в своём жаре. Но метал не поддаётся. Подбрасываю новые, наломанные наскоро палки. Россыпи гранатовых искр взлетают стремительно в черную пустоту и исчезают без следа. Охотники жадно и, с нетерпением, следят, как куски мяса быстро покрываются красивой корочкой. Лук золотится, добавляет красоты готовящемуся блюду. Наш неизменный повар, без которого и охота была бы не такой праздничной в своём финале, готовит жаркое из куска вырезки, который, каждый раз растолкав раздельщиков добычи, мастерски, двумя надрезами, извлекает из-под рёбер вдоль хребта.

Бывают в командах люди, вносящие в саму эту охоту романтическую, торжественную песню, без которой занятие это превращается в обычный промысел. А, если они есть, то в сокровенный обряд, придуманный не нами и, надеюсь, что на нас не закончится.

Долгожданное приглашение к столу. После восторженных выкриков наступает тишина. Усталые и голодные молча, почти, не утруждаясь пережёвыванием, глотают горячие куски вырезки, которая и без того легко проваливается в утробы.  Хочется молча есть и смотреть на огонь забыв обо всём. Едоки широко раскрывают рты, чтобы остудить горячие куски мяса. От этого из ртов идёт густой пар, подсвеченный огнём костра.   

Остальное вспомниться на другой день, когда проснёшься в своей спальне от пробившегося сквозь не плотно задёрнутые шторы, тусклого, осеннего света.  

Отдохнув несколько дней, ухожу в лес. За спиной двустволка. Несколько патронов и пару манков на шее. Наступает время одиноких прогулок по лесным дорогам и чащам в поисках другой удачи.

Охота, которая с каждым годом всё больше увлекает меня. Это рябчик. Я жду её открытия считая дни с нетерпением. Иногда, ближе к полудню, ухожу в лес на знакомые места и затерявшись в еловых под увесистыми еловыми ветвями, достаю свои маночки и запеваю простую, но очень жалобную трель, чтобы проверить себя. Не разучился ли манить и бытует ли он здесь.

Громко, хлопая крыльями, без всякой опаски прилетает взрослый петушок. Как и любой самец, горделив и любознателен. Не чувствуя подвоха, перелетая с ветки на ветку, то кокетливо прячется, то выставляет свою красоту на показ. Я же схоронясь стараюсь не выдавать своего обмана, а он всё настойчивее выводит свои трели. Не дождавшись ответа, исчезает в лесной чаще.

 Не разучился плести зазывные песенки, радуюсь я и, стараясь не шуметь, ухожу к опушке. Будет к новогоднему столу настоящий салат «оливье».    

Холода то подступают, то дают передохнуть, возвращая недолгое, но уже скупое тепло. Теперь и ему можно порадоваться. Природа играется и дразнит. Ночные морозы взяли своё и ручеёк в овраге, устав бороться с минусами, ушёл под лёд. Ещё тонкий. Под ним проглядывалось биение воды, как слабый пульс у безнадёжного больного, не теряющего надежду, выздороветь.  Скоро по этому льду можно будет ступать без боязни провалиться. Календарный год на исходе. Я подумал о том, что место это тихое удобное для охоты на лису. Тем более, что она не раз выходила на мои попискивания перепутав с мышиными. Стояла и с удивлением смотрела, как обманулась. Было до неё метров десять. Похоже, что был это лис. Крупный. Давно полинявший и обросший хорошим мехом.  Несмотря на тёплую осень, пушистый по-зимнему. Я замер, стараясь не, спугнуть неожиданного зверя, который обманулся, а он застыл в таком недоумении. Скоро откроют охоту на него, и я вернусь в этот лес, где буду ловить удачу до конца февраля. А там и март подоспеет после метелей. Ярким солнцем и днями, один длиннее другого. Всё покатится своим чередом.

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход /  Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход /  Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход /  Изменить )

Connecting to %s